Gennaro De Santis, известный в округе просто как Nannino, возвращался домой после бессонной ночной смены и ругал себя последними словами за то, что забыл дома термос с кофе. Январский мороз в окрестностях Кампании был не шуточный, термометр показывал минус десять по местным меркам, настоящий арктический апокалипсис. А до деревушки Пinetina ancora три километра топать по белому скользкому шоссе.
Nannino шагал по привычной тропе через небольшой olivaio, мимо старого карьера, где когда-то добывали песок для стройки очередной виллы для каких-то синьоров. Место было богом забытое, зимой уж точно только сумасшедший сунется. Так что когда Наннино вдруг услышал едва различимый писк, первая мысль была не пора ли уже завязывать с ночными сменами.
Остановился, прислушался. Полная тишина. Только ветер гуляет в кронах сосен, да снег поскрипывает под ботинками. Захотелось бежать домой к печке, но писк снова повторился тонкий, хриплый, обрывистый и до жути живой.
Madonna santa буркнул он и свернул к куче снега, откуда раздавался этот жалостливый звук.
Под ржавой строительной будкой, присыпанной снегом по крыше, Nannino увидел то, что заставило его забыть про холод. В маленькой яме, будто выкопанной самим зверем, замерла исхудавшая cagna. Она дрожала от лап до ушей, прижимая к себе двух крошечных cuccioli.
Собака посмотрела на него глазами, полными такой тоски и просьбы о помощи, что ему на секунду захотелось ну хоть бы какой-то волшебный архангел появился, чтобы помочь. Она не лаяла, не скалилась, просто молчаливо смотрела: «Aiuta Не ради меня ради них».
Accidenti прошептал Nannino, садясь на корточки. Кто же тебя тут бросил, anima povera?
Видно было раньше жила в уюте, да заботе. Теперь ребра торчат, шерсть комками, в глазах голодный блеск. Но от cuccioli не отходит ни на сантиметр.
Он протянул руку. Она сначала понюхала, тихонько заскулила, но не ушла. Доверилась человеку. А ему стало так стыдно, словно это именно он ее оставил здесь мерзнуть.
Как тебя сюда занесло? почти шепотом спросил он, гладя дрожащую голову. Сколько ты тут уже мучаешься?
Смотрел на следы ни души давно здесь не было. Собака делала яму глубже, грела малышей обледеневшим телом, молча ждала чуда. Маленького, итальянского, но такого нужного.
Nannino снял старый бушлат, аккуратно завернул сначала одного малыша, потом другого. Те попискивали значит, шанс был.
А ты, мамма? обратился он к cagna.
Собака, словно поняв вопрос, медленно попробовала подняться и, шатаясь, сделала шаг вперед шаг отчаянной надежды.
Andiamo a casa, dai. сказал он. Ora ti scalderai.
Дорога до Пinetina была настоящим героическим походом: cuccioli грелись под полу бушлата, mamma cagna ковыляла еле-еле, а мороз щипал так, что уши отваливались. Через каждые сто метров ждал ее, гладил, приговаривал:
Su, ragazza… ancora un po e siamo arrivati.
У самого дома собака просто рухнула на снег. Всё, лимит прочности исчерпан осталась рядом с малышами и расслабилась.
Non ti azzardare a mollare! пригрозил он, поднимая ее на руки.
Когда он внес трех собак домой, cagna подняла глаза и посмотрела на него так, как может только тот, кого вытащили с того света.
Тебя будут звать Flora, сказал он вдруг. А cuccioli потом разберемся.
Три дня Nannino не ходил на работу простыл, говорил он, что почти правда. Сердце заныло не на шутку за эту собачью семейку.
Flora не ела вообще. Только пила теплое молоко и не отходила от малышей. Чудес не бывает желудок голодал много дней, к еде не привык. Каждый час он по ложечке скармливал еду, словно больного ребенка носил на руках:
Dai, Flora, per loro mangia.
Она, кажется, все понимала: этому человеку верить можно.
На четвертый день случилось чудо: Flora сама подошла к миске и съела немного. Cuccioli тоже заорали громче обычного пора кушать!
Bravi! обрадовался Nannino, как ребенок. Davvero bravi!
Щенков он нарек Чicco и Baffino. Чicco был покрупнее, шумный, Baffino мелкий да тихоня. Но оба росли дай боже любому сосновскому bambino.
Соседи скручивали пальцем у виска:
Nannino sei matto? Tre cani? Ma ci sei o ci fai?
А он только ухмылялся. Объяснять каждому, как эти три хвоста вернули ему жизнь зачем? После смерти жены три года назад в доме поселилась тишина, а теперь стоит войти от счастья тишина только снится.
Flora оказалась умницею невиданной: с полуслова понимала его, догоняла желания, будила утром, встречала вечером у ворот. И главное не забывала тот день, когда он пришел.
Каждое утро Flora подходила, клала лапу на руку и смотрела в глаза долго, серьезно, будто говорила: «Grazie».
Ma lasciami stare! отмахивался Nannino, чувствуя, как щиплет глаза. Я это тебе должен спасибо говорить!
Щенки не отставали: носились по двору, жевали все подряд, таскали Nannino’в тапки, вели себя, как настоящие итальянские дети. А Flora следила, будто строгая, но бесконечно добрая mamma.
Летом из Неаполя приехал брат, увидел их семейку и только головой покачал:
Ты бы хотя бы одного щенка кому-нибудь отдал. Три это разорение!
Nannino только посмотрел искоса:
Ты б свою mamma от нас оторвал?
Брат только фыркнул.
Осенью случай произошел интересный. Nannino возился в саду вдруг крики и лай. Выглядывает: у калитки мужчина при галстуке и мальчишка лет десяти. Гость волнуется:
Ehm мой сын говорит, это наша собака. Пропала зимой
Nannino взглянул на Flora та прижалась к нему, глазами молила не отдавать.
Luna! позвал мальчик. Luna, vieni qui!
Flora только еще крепче прижалась к ногам хозяина. Всё ясно…
Questa non è la vostra cagna, уверенно сказал Nannino. Это Flora.
Как же так! возмутился мужчина. Если хотите, документы покажем.
Документы на что? На того, кто зимой бросил собаку с животом на снег? Документы оставьте себе.
Мужчина вспыхнул, мальчик расплакался, а Nannino стоял как отец-герой:
Andatevene e non tornate più.
Когда закрылась калитка, Flora долго лизала руки хозяина, потом подвела к нему щенков уже двух красивых, сильных юнцов. Все втроем сели радом, глядя с абсолютным обожанием.
Beh, famiglia mia, выдохнул Nannino, обняв всех. Noi siamo una famiglia, vero?
В тот момент он понял главное: он спас не только их, он спас самого себя от одиночества, от тоски, от превращения жизни в одну длинную зиму.
Теперь каждое утро встречали его радостным лаем, вечера заканчивались теплым посапыванием у ног. В доме вновь поселилась любовь не громкая, не требующая доказательств. Простая, верная, собачья.
И иной раз, глядя, как Flora спит, прижавшись к своим сыновьям, Nannino думал: хорошо, что в тот ледяной вечер он остановился.
Потому что иногда, чтобы спастись самому, нужно просто спасти кого-то другого.
